[fantcon] Быков

  • From: "ladolad" <dmarc-noreply@xxxxxxxxxxxxx> (Redacted sender "ladolad" for DMARC)
  • To: Александр Шкурин <fantcon@xxxxxxxxxxxxx>, Андрей Мансуров <mansurov-andrey@xxxxxxx>, Владимир Кривонос <vkri@xxxxxxx>, Сергей Ольков <olkurg@xxxxxxx>, Алексей Корепанов <alkor06081953@xxxxxxxxx>, panterona <panterona@xxxxxxx>, Евгений Михайлов <mihailov.1948@xxxxx>, Евгений Фисюк <diegon@xxxxx>, Стеф.Кв. <stefan_magik@xxxxxxx>, Anton Paladin <alorganics@xxxxxxxxx>, Рома Щербинов <sherbinov_95@xxxxxxx>, Traveler <prettyform13@xxxxxxx>, Алексей Кривошапкин <aleks.k12@xxxxxxx>, <fantcon@xxxxxxxxxxxxx>, В М <wais113@xxxxxxxxxx>
  • Date: Sun, 11 Jul 2021 11:58:02 +0300

Да..... это речевая афазия.
это как раз такое, которое я НЕ читаю
и не комментирую. и не редактирую даже за деньги


Сказал же он ей когда-то: я, Маруся, конник, а не шпион, я и разведку-то не 
любил никогда.
– Ну, – ответил Василий, – это еще кто кого убьет.
При этом он засопел совершенно по-мальчишечьи. Маруся еще раз
подумала, что, конечно, Аркадий бы его сшиб с ног, если бы захотел,
а может, просто так посмотрел бы, что и драки никакой не надо.
Аркадий казался иногда старше своих тридцати двух, а Василию было
двадцать семь. Несмотря на всю его суровость. Маруся все время
чувствовала себя старшей, и ей это не нравилось.
С Аркадием в последнее время было совсем плохо. Участились
припадки, которые почти проходили, когда он писал, но писать-то
больше не мог. Все чаще часами сидел за столом, глядя в стену, грыз
вставочку, потом решительно бросал ее и шел запускать со Светланой
змея на пустырь или принимался вдруг учить ее боксировать. Занятия
совсем не для девочки, он и хотел мальчика, но потом смирился –
подумаешь, девочка, даже хорошо, мальчиков хороших много, а девочек
таких, как моя Маруся, почти нет. И стал растить из Светы мальчишку:
восхищался, когда она дралась, пел военные песни – большей частью,
кажется, своего сочинения, – таскал в дальние пешие походы по
окраинам. Все это не нравилось Марусе.

 
– Но ты себе много чего не думай, – сказала Маруся. – Мы погулять пошли. А 
так ничего.
– У нас знаешь как учат? – сказал летчик, наклоняясь к ней очень
доверительно. – Меня товарищ Водопьянов готовит. Личный инструктор
мой. Так вот, он когда на Байкале разбился, то понял: неприятности
надо преодолевать по мере поступления. Помню, говорит, полз в снегу
– и думал: чего там будет, еще поглядим. А пока – по мере
поступления. Вот и я так думаю, да?
– Умный какой, – сказала Маруся и опять нервно засмеялась. Не надо
было падать на Байкале и вообще называться героем Водопьяновым, чтобы понять 
такую простую вещь.
А вот сейчас, подумала Маруся, поступит мне такая неприятность, что
сразу после мороженого товарищ герой Потанин скажет мне: поедем со
мной, Маруся. У товарища героя наверняка есть квартира или другой
товарищ герой, у которого уж точно квартира. И надо будет решать,
ехать с ним или нет. Товарищи летчики приучены принимать быстрые
решения. Когда товарищ герой еще в больнице лежал с простым
сотрясением, он уже на Марусю смотрел глазами победителя. Не
позволял себе ничего лишнего, но видно было, что может, если
захочет, что так про себя и думает. Теперь было его время, а не
Аркадия. Время Аркадия, чего он так и не понял, кончилось, когда
было ему шестнадцать лет и он скакал на лихом коне. В двадцать был
признан ограниченно годным и начал привыкать к другой профессии.
Поначалу все у Аркадия получалось и был он молодое дарование, писал
про войну и свои приключения, а дальше уже не получалось. Стал пить,
возобновились припадки, мучившие его после контузии, и в этих
припадках он себя резал. В одно из таких обострений загремел в
Первую градскую, где служила Маруся, и как-то она его пожалела, да и
была у нее тогда непростая любовь с женатым доктором, который теперь
проживал в городе Ташкенте, потому что скрывал некоторые факты своей
дореволюционной биографии. Но тогда доктор был еще на месте,
продолжал приставать, и надо было его как-то забыть. Вот Маруся и
забыла, а Аркадий был такой добрый, часто веселый, вырезал
деревянные игрушки, завлекательно рассказывал, – она и подумала:
двадцать два года, чего ждать? Опомнилась, а тут уже и Светлана. И
все вошло в колею. «Колея» было слово, которое теперь чаще всего
приходило ей в голову, когда она думала про свою жизнь и про то, что
двадцать девять – это последний возраст, когда можно из колеи выпрыгнуть.

 

 

Пожалуй, подумала Маруся, если летчик Потанин сейчас это скажет,
ехать ни в коем случае не надо. Подумаешь, победитель… Но он улетит
в Хабаровск ставить свой рекорд и, может быть, не вернется. Это
ужасное расстояние. Семь тысяч или сколько там, через всякие горы. И
ему надо лететь в хорошем настроении. Он никогда не забудет, если я
в эти последние дни перед полетом сделаю, как он хочет. И тогда
вернется героем и сразу меня заберет. Такие вещи надо решать быстро.
Хочу я с ним поехать? А может быть, и хочу.
Но летчик Потанин, видимо, думал о другом. Он ничего ей не
предложил. Аккуратно доел мороженое, допил лимонад, положил немного
сверх счета, тоже аккуратно. И оба они словно не совсем понимали,
что теперь делать. В больнице все было просто. Там он много
рассказывал про отряд героев, тренировки, перегрузки, про новый
самолет РД, про тяжелый гидроплан АНТ, который садится на воду,
обладая весом тридцать три тонны, – летающая лодка с огромным
бомбовым запасом, рекордсмен, лучший в мире. Там Потанин лечился,
ему некуда было деваться, и Маруся слушала его рассказы, понимающе
кивая, когда он в секретных местах понижал голос или умолкал вовсе.
А теперь они могли пойти куда угодно. Там он просто болтал с
медсестрой, а теперь он позвал на свидание замужнюю женщину. И
Маруся не знала, что ей говорить, и только улыбалась смятенно.
Они пошли вверх по улице Горького, навстречу огромному плакату
«Привет участникам съезда советских писателей!». Аркадия на этот
съезд не выбрали, хотя все время называли молодым и талантливым.
«Кой черт молодой, за тридцать мужику», – говорил он с
остервенением. Все он что-то делал не то, шел не туда, а куда –
объяснить никто не мог. «Ты все хочешь как лучше, – сказал ему
однажды дряхлый ребе Рувим, как называл его Аркадий, хотя Рувим был
старше лет на десять, – а ты попробуй как хуже. Немножко постарайся,
и пойдет. И всем сразу понравится». Они часто выпивали с Рувимом, и
Аркадий после этого слегка веселел, а потом снова замолкал.
Москва была красива, широка, пустынна – летним днем кто же без дела
гуляет? Кто мог, в отпуск уехал на море, кто сумел, снял дачу под
Москвой, как они, и все равно Марусе было непривычно, что она тут
гуляет летом. Что-то в этом было не совсем правильное. Потанин
молчал, и надо было вроде самой трещать про что-нибудь, но трещать
не хотелось. Они шли рядом, он даже не брал ее за руку, хотя в
больнице иногда сжимал ее ладонь, якобы увлекаясь, но почти сразу
выпускал, потому что руками показывал передвижение самолета.
Вдруг он произнес:
– А вы правда на фронте познакомились?
– Почему на фронте? – спросила Маруся. – А, это он в книжке
написал. Ну и так иногда рассказывает. Он это выдумал. Какой фронт,
ты что. Мы всего семь лет женаты. А он придумал, что будто вошел их
отряд в город, отбивал нас у белых. Что моего отца будто белые
увели. А у меня отец умер, когда мне пятнадцать лет было. Никогда
его не забирал никто, он был путевой мастер. Мы в Рязани жили. А с
Аркадием мы в больнице познакомились. Он у нас недолго лежал, ничего 
серьезного.



Она сама не понимала, почему поспешила это сказать.
– Он хорошо пишет, жизненно, – похвалил летчик. – Я даже поверил.
– Ну вот видишь. – Маруся обрадовалась за Аркадия, хотя как будто
отвыкала уже связывать с ним будущее. – А ему говорят: у вас дети
неправильные. Говорят, где вы детей таких берете. Ему читатели
письма шлют, вопросы, где живут эти ваши дети, хотим таких друзей, и
все вот это. А в «Литературной» написали, что выдуманные дети и
выдуманные разговоры. Представляешь, какая обида ему? Тебе небось не
напишут, что ты нежизненно летаешь.


Other related posts: